Уважаемый Никита,

Видимо, я не очень хорошо прочитал тот курс, активным слушателем которого Вы были.

Как сказано в авторитетном для Вас источнике, "по плодам их узнаете". Несомненно - но настолько, насколько эти плоды (научные и художественные тексты, технические изобретения,  художественные полотна, музыкальные произведения и т.п.) несут в себе опыт самоизменения творца, который через них - вольно или невольно - адресует его другим людям. Очевидно, что даже самое гениальное произведение не способно воплотить в себе этот опыт целиком и полностью. Многое, вполне возможно, очень значимое для психолога останется "за кадром". Но кое-что важное все же сохранится и "в кадре". Дай Бог, нам осмыслить и понять хотя бы это. 

В.К.

Оставим это на совести преподавателей.

В.К.

Уважаемый Ганс,

Во-первых, г-да Гюнтер (фигура которого считается, как мимимум, одиозной) и Авдеев не могут представлять позицию всех антопрологов. Даже, если бы доктрина, развиваемая ими, была не столь маргинальной. Во-вторых, проблемой источников происхождения психических свойств человека занимаются не антропологи, а психологи. Расология? Я не знаю такой науки. Мне известна лишь специальная область на стыке антропологии и этнологии, связанная с изучением человеческих рас. С моей точки зрения, "расологический" подход к пониманию природы человека, его культуры, сознания и т.д. попросту не приложим, поскольку не затрагивает специфики этой природы. Более подробную аргументацию я уже высказывал в "Гостевой книге", отвечая на вопрос Гоши от 15.01.08.  Реанимация "расологических" умонастроений сегодня - это откат на два столетия назад. Не говоря уже об их идеологической подоплеке и следствиях. 

В.К.   

В.К.

Помню.

В.К.

Уважаемый Гоша,

Если XX век был веком выдающихся открытий, то XXI, судя по всему, претендует на то, чтобы стать веком весьма заурядных переоткрытий. Во всяком случае такое впечатление иногда возникает, когда знакомишься с подобными материалами. Многие факты, аналогичные описанным здесь и здесь, были получены более полувека назад психологами-необихевиористами, в том числе, в опытах над крысами. Нет никаких оснований оспаривать эти факты, равно как и приписывать крысам способность к "абстрактному мышлению".

В.К. 

Начну, уважаемый Денис, с «присказки».

«…Что-то в избушке русским духом запахло…» - «Мама!» – прерывает малыш чтение сказки, -  «Баба Яга же добрая! Она просто старенькая и больная, как наша бабушка. Ей нужно помочь!» За подобным «оправдательством», как и некоторыми другими «наивными» проявлениями детской доброты, нередко кроется типичная форма психологической защиты.

Вдумайтесь: ребенок живет в удобном, комфортном, надежном мире, который каждодневно создают для него взрослые, по возможности, ограждая его от негативных влияний извне,  предупреждая и удовлетворяя «по первому» зову жизненные запросы своего нежно любимого чада. И вдруг появляется – пусть сказочная, - но от этого не менее агрессивная и вредная старуха, которая норовит пообедать дорогим ребенку героем. И ребенок пытается ему помочь, защитить его. Потому что, если он этого не сделает, рухнет привычная для него гармония мира – мира, которому он изначально и безусловно доверяет. Хорошо, если ребенок знает границу между сказкой и реальностью. Ну, а если еще не знает? Ситуация переживается намного острее… «Защищая» героя, ребенок психологически защищается сам – от возможной утраты доверия к миру, к другим людям, потери уверенности в самом себе. Психологическая защита и есть способ предупреждения этой утраты и этой потери. А если  они уже произошли, то защитные механизмы позволяют ребенку смягчить, минимизировать, нейтрализовать, изжить  их последствия, которые дают о себе знать в виде  травмирующих переживаний дискомфорта, внутреннего конфликта, тревоги, страха. Иначе, под вопрос ставится целостность не только картины мира, сложившейся у ребенка, но и всего детского мироощущения, включая самоощущение (как показывают исследования психологов, особо уязвима в данном случае самооценка).   

Зигмунд Фрейд, который открыл и впервые систематически описал феномен психологической защиты, считал ее прирожденным свойством человека. Действительно, ряд защитных механизмов начинает срабатывать очень рано. Видимо, с момента, когда ребенок становится способным испытывать чувство психофизической гармонии с миром в целом, а не только - удовлетворенности простейших, хотя и важнейших жизненных нужд (еда, сон и др.). Та бескорыстная радость бытия, которую он проявляет в форме знаменитого комплекса оживления при появлении взрослого (улыбки, смех, вскрики, блеск в глазах, выразительные, как бы «приветствующие» движения ручек, ножек, головы, корпуса и др.) примерно с 3 недели жизни до 3-4 месяцев, можно считать свидетельством  возникновения этого чувства. Радость малыша бескорыстна, поскольку он в этот момент спокоен, накормлен, сух, не нуждается во сне и т.п., т.е. никакой особой «утилитарной» заинтересованности во взрослом не обнаруживает. Если, конечно, не считать самого факта присутствия взрослого рядом – в качестве гаранта защищенности, спокойствия, стабильности, позитивного мироощущения. На протяжении последующих 5-6 месяцев в процессе общения со взрослым ребенок принимает все более и более активное участие в построении «гармоничного мира» вокруг себя. Однако его хрупкую гармонию легко порушить. Взрослый заменяет старую игрушку на новую, более привлекательную и интересную. В ответ ребенок «протестует», всем своим видом требуя вернуть прежнюю игрушку. Это, в том числе, - психологическая защита. Ведь со старой игрушкой связано прекрасное время, проведенное малышом в общении со взрослым, где она неизменно выступала объектом радостных, веселых, занимательных совместных игр. Но главным было все-таки само общения по поводу нее. В итоге для ребенка игрушка стала «символом» этого общения, своего рода камертоном его эмоциональной тональности. А от новой… не знаешь, чего ожидать, она таит в себе неизвестность. Вдруг ее «вторжение» как-то поменяет прежний уклад взаимоотношений с мамой или папой, и не будет тех улыбок, доброжелательных слов, помощи, ласк, которые сопутствовали игре в старую игрушку?

Это не значит, что какая-то игрушка способна подорвать доверие ребенка к близкому взрослому. Просто в младенческом возрасте предмет и человек, человеческое отношение еще по-настоящему не разделены друг с другому. Мама уносит из комнаты мячик, и его как бы «не существует». Пока мама не вернется с ним, ребенок до определенного момента не «помнит» о нем. А о маме, разумеется, помнит! И доверяет маме настолько, что, становясь старше, готов приписывать ей исключительно доброту, нежность, ласку, а негатив родительского отношения (скажем, диктат родительской власти) склонен отрицать или переносить на другие объекты. Это тоже форма психологической защиты, объясняющая, почему психологам и юристам порой так сложно  в беседах с детьми выявить факты семейного насилия. И не только семейного – ребенок ведь доверяет миру взрослых в целом. Дети замалчивают или отрицают подобные факты, т.к. частью боятся возмездия взрослых, частью стесняются и стыдятся перед окружающими за себя и своих близких, но при этом еще и психологически защищаются.   

А отличие от своего отца, родоначальника психоанализа, пошедшая по его стопам дочь – Анна Фрейд обратила особое внимание на тот факт, что ребенок стихийно научается приемам психологической защиты, в частности, перенимая ее опыт от взрослых. Годовалый малыш споткнулся о ножку стула и упал. Ребенок горько плачет. «Давай побьем этот нехороший стул!» - предлагают ему взрослые для успокоения. Совместное «наказание» стула приносит облегчение. Потому что вновь «включается» механизм психологической защиты. Взрослые правильно говорят в таких случаях: ребенок плачет от того, что ему не столько больно, сколько обидно. Обидно, что в этом заботливо обустроенном для тебя мире внезапно, нежданно-негаданно возникло досадное препятствие  («минус»  доверия к миру). Обидно, что я, уже умеющий так прекрасно ходить, растянулся на полу  («минус»  веры в себя). А боль только обостряет обиду, с которой и позволяет справиться простейшая форма психологической защиты. Эта форма носит название регрессии – символическое перенесение источника психологической травмы на более простые и доступные объекты, которые не требуют сложного анализа, осмысления и преобразования. На самом деле разновидностей психологической защиты существует значительно больше, однако формат ответа в «Гостевой книги» не дает возможности подробно остановиться на каждой из них.

В определенных ситуациях психологическая защита необходима не только детям, но и взрослым – в целях предупреждения более глубокой травматизации личности. Однако психологической жизнестойкостью личность обязана все же не накоплению «защитного опыта», а  своему развитию – личностному росту.

  В.К. 

P.S. В Германии существуют PSV-Truppe - специальные войска психологической защиты ("борьбы"). Вот их эмблема.

Ну почему же неоднозначные, уважаемый Эдуард? Каждый из этих ученых стоял у истоков своей области. Хотя, конечно, с позиций дня сегодняшнего все "первоисточное" выглядит в опредеделенном смысле "неоднозначно".  

Гюстав Лебон наряду с Морицом Лацарусом, Хейманом Штейнталем и Вильгельмом Вундтом является одним из родноначальников психологии народов. Тем более,  Лебону принадлежит несомненный приоритет в создании психологической конецпции толпы. Книга Г.Лебона  "Психология толпы" (1895) увидела свет до того, как социальная психология оформилась в самостоятельную ветвь знания (благодря ей и нескольким другим источникам социальная психология начинала не с целины), и за пять лет до наступления столетия, которому уже в его конце соотечественник Лебона Серж Московичи поставит диагноз: "век толп".  

Что касается Чезаре Ломброзо, то он был одним из первых (в некоторых сферах - первым), кто продемонстрировал приницпиальную возможность использования типологического подхода в криминалистике, судебной психиатрии и психологии, психологии творчества и психологии индивидуальности. Как бы сегодня ни относится к его типологиям, сама по себе эта попытка носила, бесспорно, прорывный характер.   

В.К.

Я говорил, Андрей, не об объективной оценке, а об объективных средствах оценивания. Разные интерпретации фактов, феноменов события и т.п. истории существовали еще у летописцев и хроникеров и будут существовать всегда. "Единственно правильной", объективной интерпретации Вам никто на блюдечке не принесет, даже если исключить прямое идеологическое шельмование. Что, в принципе, нормально (если не доходит ло циничного релятивизма), поскольку именно это и отличает историю от мифологии, когда в культуре циркулирует и транслируется тысячелетиями от поколения к поколению одна и та же - каноническая - версия мифа. И никого не волнует, сложен ли этот миф о реальном событии или представляет собой чистый вымысел, какие причины вызвали к жизни это событие, как оно развивалось и т.п. Миф - вне анализа. Анализ мифа означал бы его десакрализацию, т.е. обессмысливание. В отличие от этого история требует мышления, понимания неоднозначности своего хода и результатов, в которые он вылился, требует рефлексии.     

Историческое мышление (сознание и самосознание), развитое у ребенка и - обязательно! - у учителя, как раз и призвано самостоятельно расставить все на свои места, насколько это возможно в данных условиях. Иначе, речь идет о формировании у них особого подхода к анализу, пониманию, осмыслению исторической реальности и себя самих в ней.

В.К.   

Если мы считаем историю наукой, то нет нужды добавлять эпитет "объективная". Конечно, ее "объективность" - по форме иная, нежели естественнонаучная. Какая? - Читайте, например, у Марка Блока в "Апологии истории". Да и у Карла Маркса - в "Немецкой идеологии", которая была написана совершенно независимо от сложившейся социальной-политической конъюнктуры и даже вопреки ей. "Собрание мнений" - это еще не наука, "собрание мнений" в соответствии с условными правилами такой конъюнктуры - уже не наука.    

В.К.     

Уважаемый Андрей,

Как я понимаю, Вас интересует учебник (учебники) новой и новейшей российской истории. В настоящее время в федеральном комплекте учебной литературы представлено несколько таких учебников. Они используются, в частности, в школах, научное руководство деятельностью которых я осуществляю. Идея создания "единственного и единого для всех" учебника истории обсуждалась уже несколько лет, но пока, насколько мне известно, ни один из учебников не имеет подобного статуса. К тому же это не вполне соответствовало бы ряду ключевых позиций Закона РФ "Об образовании".

На мой взгляд, намного важнее выработать единые требования к созданию самых разных учебников истории с точки зрения актуализации их  вклада в развитие исторического мышления, исторического сознания и самосознания подрастающих поколений. Даже в условиях стабильного общества с относительно устойчивой системой ценностей интерпретация исторических фактов и событий будет отличаться некоторой относительностью. Ведь они всегда оцениваются с позиций того или иного времени, той или иной эпохи. Историческое  мышление и сознание позволяет человеку осмыслить источники и границы этой относительности, а значит - объективно сориентироваться в истории и адекватно самоопределиться в ней. Учебник, курс истории, в целом, призван вооружить растущего человека научными средствами такой ориентации и самоопределения.

В.К.